С начала года в Новосибирской области в отношении подростков возбудили 10 уголовных дел по террористическим статьям. Как вербуют и запугивают детей, и на что обратить внимание родителям в их поведении — в интервью РБК Новосибирск с Анной Давыдковой, капитаном юстиции, замруководителя третьего отдела по расследованию особо важных дел СУ СКР по региону

— На прошлой неделе широкую огласку получило уголовное дело из-за вовлечения молодых людей в диверсионно-террористическую деятельность с помощью чат-бота «Дайвинчик/Leo» в Telegram. Задержания проводили в том числе и в Новосибирской области. Какова тенденция с преступлениями террористической направленности в регионе?

— Уголовные дела о терактах и подготовке к ним в отношении подростков наш отдел начал возбуждать только в этом году. Всего их 10. Из них шесть связаны с поджогами служебных автомобилей сотрудников полиции. Одно — с попыткой поджога здания полиции в Бердске: подросток облил смесью краски и керосина автомобиль сотрудников ДПС, но пока он искал зажигалку, вещество застыло, и он не смог поджечь машину. Остальные — с подготовкой к нападению на госучреждения.

Безусловно, мы оцениваем эту ситуацию как очень тревожную. Потому что каждая попытка поджога на время дестабилизирует работу правоохранительных структур страны.

Такие преступления относятся к категории особо тяжких. Несовершеннолетним может грозить до 10 лет лишения свободы. Лицам старше 18 лет — до 20 лет лишения свободы. С учетом того, что это деяния против общей безопасности и порядка, то и у УДО не предусматривается.

— Преступления совершают мальчики или девочки?

— Чаще мальчики в возрасте 15-17 лет, по одиночке, но не всегда. У нас есть две девочки, которые основательно готовились к теракту с помощью куратора: учились стрелять, приобретали амуницию, изучали соответствующую литературу в интернете. Также им вменяют статьи о подготовке к террористическому акту и участие в террористическом сообществе. Из них вину полностью признала только одна.

— Они были идейные?

— Да. Но хочу сказать, что и в регионе, и в целом по стране таких случаев — единицы.

— Кто обычно выступает заказчиком?

— Иностранные радикальные сообщества и спецслужбы. Лица, действующие в интересах в том числе ВС Украины.

— Где они находят детей?

— Чаще всего в различных чат-ботах в Telegram, на сайтах знакомств. Мальчики знакомятся, думают, что общаются с обычной девушкой. Во время переписки она скидывает ссылку, которая оказывается фишинговой. И под разными предлогами предлагает перейти по ней. Например, говорит, что увлекается рисованием и здесь можно посмотреть ее работы.

После перехода по ссылке высвечивается сообщение о получении доступа к Госуслугам. После этого раздается звонок от якобы сотрудников спецслужб, которые говорят, что все паспортные данные были переданы на территорию Украины — и это тяжкое преступление.

— Большинство подростков сейчас хорошо разбираются в технологиях, почему их в этом случае ничего не настораживает?

— Во-первых, у них остается низкий уровень именно правовой осведомленности. Были случаи, когда подросткам для большего убеждения высылали некий договор о добровольном правовом сотрудничестве. Или называли свои выдуманные фамилию, имя и название несуществующего ведомства, например, секретного отдела государственной службы безопасности.

Во-вторых, идет профессиональная работа со стороны вербовщиков. За звонящим может стоять целая организованная группа, которая занимается разработкой скриптов и адаптирует их под конкретного человека. Они оказывают колоссальное психологическое давление.

— Подросткам угрожают?

— Да, чаще всего уголовной ответственностью. И чтобы ее избежать, прикрываясь маской правоохранительных органов, предлагают им помочь. Например, говорят, что такой-то автомобиль по такому-то адресу используется террористами с целью конспирации, и чтобы разрушить их планы, машину нужно поджечь. Как правило, все это происходит в ночное время.

При этом делается акцент, что это секретная операция, о ней нельзя никому сообщать. А если ты кому-то расскажешь, то мы все равно все узнаем. Плюс, почему террористы привлекают детей из других регионов? Чтобы они не ориентировались на местности. Это тоже создает дополнительное психоэмоциональное давление.

— Сколько времени вербовщики «ведут» подростков?

— По-разному. У нас есть случай, где они общались три месяца. А есть — три дня, и это с учетом перелета из другого города.

Нужно понимать, что кураторы работают с расчетом на скорость, находятся в постоянном контакте с ребенком, чтобы его не успели перехватить, а сам подросток не смог сориентироваться и оценить ситуацию критически. Террористы контролируют каждый шаг, вплоть до того, что дети у них спрашивают, можно ли купить бутылку воды.

— Меняются ли со временем условия выполнения заданий?

— Не совсем. Скорее, их адаптируют под текущие условия. Сейчас у нас действует запрет на продажу бензина детям, кураторы рассказывают, какие еще ГСМ и где можно приобрести.

Если раньше вербовщики общались с подростками только в мессенджерах, то сейчас они используют для связи зум и телемосты, и как правило, отследить здесь данные намного сложнее.

Неизменным остается одно — после поджога подросткам напрямую сообщают, что их «развели», что они совершили реальное преступление. Никаких денег здесь они не получают, и никто им их изначально не обещает.

— Часто ли подростки сами сообщают о преступлениях?

— У нас было только два случая. Ребенок прилетел из центральной России, поджег автомобиль в Краснообске, а потом сам позвонил в полицию. Стоял и ждал наряд. Другой связался с нами на этапе переписки с кураторами.

Причина, по которой подростки ничего не рассказывают, когда уже поняли, что натворили, — банальный стыд и страх того, что у родителей могут быть проблемы. Потому что, как правило, большинство детей — из обычных среднестатистических семей, они не замечены в противоправной деятельности, нормально учатся.

— Как реагируют родители, когда им звонят следователи?

— Часть из них думает, что звонят мошенники. Изначально это вызывает недоумение: как мой ребенок может быть задержан, если я разговаривал с ним два часа назад, и он говорил, что с другом готовится к экзаменам? Как это он в Новосибирске машины поджигает?

В этом случае мы связываемся с сотрудниками правоохранительных органов конкретных регионов, чтобы они выехали по месту проживания задержанного и сообщили информацию очно.

Большинство же родителей как можно скорее прибывают к нам. Потому что никто ребенка после такого преступления домой не отпускает, он содержится под стражей. Конечно, родители шокированы: никто не хочет верить, что это произошло именно в их семье.

Если мы говорим про идейных, то здесь — сглаженная реакция: родители думают, что раз преступление предотвратили, что ничего такого не произошло, не видят проблемы.

— По каким признакам можно понять, что подростка вовлекают в террористическую деятельность?

— Нужно внимательно фиксировать любое изменение в поведении ребенка. Например, если он установил пароль на телефон, а раньше его не было. Стал скрытным, замкнулся в себе, проявляет необоснованную агрессию, появилось нехарактерное хобби, стал уходить, не сообщая конкретно куда, — абстрактное: «пошел гулять с друзьями», резко снизился уровень успеваемости. Появились конфликты со сверстниками или яркая неприязнь к какому-то конкретному человеку.

Также стоит присмотреться, что ребенок заказывает на маркетплейсах, особенно — к одежде и атрибутике с определенными надписями, символами и знаками. Например, у нас есть девочка, где дома у нее в комнате на стене висела свастика. А родители не видели в этом ничего такого, думали, что у ребенка такой период, перерастет, а на деле она готовилась к теракту. Полагаю, что родители в таких случаях недостаточно акцентируют внимание на подобных деталях и не трактуют их как тревожные сигналы, недооценивают опасность деструктивного влияния на подростков и возможность вовлечения их в противоправную деятельность.

Особенно осторожным нужно быть тем, у кого дома хранится лицензированное оружие. Даже если оно находится в сейфе, поверьте, ребенок с большой долей вероятности знает, где лежит ключ.

Родителям нужно понимать причины психологического состояния ребенка. Просто что-то запретить здесь не поможет. Нужно объяснить, что в интернете есть все, но контент нужно фильтровать, не вся информация нужна — могут быть серьезные последствия.

— С какими сложностями вы сталкиваетесь при расследовании таких преступлений?

— В первую очередь, тяжело психологически. Есть сочувствие к детям, к тем, кто реально оказались жертвами. Им грозит большой срок, и это оставит отпечаток на их личности. Возвращаться в общество после длительного отсутствия тяжело.

Шанса сократить срок нет, а отменить его — тем более. Раскрываемость таких преступлений, как и неотвратимость наказания, стопроцентная. У нас нет ни одного такого факта, все лица, которые совершили преступления, установлены.